Господь мой иноагент

By Илья Воронов

Дело происходит в современной России. По воле автора реальность смещена всего лишь на полградуса, но каков результат! Сначала иноагентом объявляется Бог. Потом в тюрьме оказывается президент. Заодно, кстати, раскрывается и секрет его двойников...

• Language: Русский
• Publisher: Freedom Letters
• Release date: Jul 12, 2024
• ISBN: 9781998265541

Book preview

cover.jpgfreedom-letters

№ 83

Илья Воронов

Господь мой иноагент

Freedom Letters

Буэнос-Айрес

2024

Я царь — я раб — я червь — я бог!

Державин

Глава 1

Синдбада взяли во вторник. Под пытками он выдал всех. Звягин и Самсик эвакуировались, а Квентин с Доррит не выходили на связь со вчерашнего дня. Остальные заметали следы и, подозревая друг друга, обменивались ложными координатами. Конспираторы.

В среду Тилю на почту прилетела запись допроса. Он никогда не думал, что от боли можно скулить, как собака. Синдбад на одном дыхании выдавал адреса и позывные, но они били только сильней. Следователи забыли, что спрашивать, и просто орали вопросительными знаками. Выплюнув передние зубы и вытерев слезы, Синдбад рассказал про «Итаку».

Операцию штаб готовил полгода. Как объяснял Синдбад, диверсию ждали в Белгороде или Ростове, но на Сибирь все давно махнули рукой. Сами подумайте: туда ни один дрон не долетит, да и кто оценит? Депрессивный регион, воля подавлена: ни восстать толком, ни прогнуться, эффекта ноль. Вот все и гадали, куда жахнет: по железной дороге или по складу с боеприпасами. Это был их главный просчет. «Южане» — так в новостях называли партизан — играли роль обманки, ведь ежу понятно (и ежу необязательно быть из Воронежа), что рельсовая война не остановит войну на поле боя. Не проедет поезд, так промчатся грузовики. Сгорит один военкомат, так они уже призвали, кого хотели, да и ядерный чемоданчик как неоспоримый аргумент в переговорах никто не отменял. И пока РОМ («Русская освободительная миссия») имитировала вторжение в российские села и освобождение сараев, самое интересное происходило во глубине сибирских руд.

У Тиля оставался час. Взрывчатку он намотал на скотч за шкафом. Таймер на 20:40. Отсчет пошел. Под ковриком в подъезде Тиль нашел бабочку из цветной бумаги. Если это подсказка от Миранды, шанс есть, но если здесь была Ада, то… это слишком страшно, пусть лучше от Миранды. Нужно было любой ценой передать число и уйти на два уровня ниже. Всех, начиная с пятого, еще можно было спасти.

На Февральской — названия улиц и скверов стремительно меняли на военные — студенты катались на самокатах, бабушки торговали редисками, а на скамейке под деревом целовались подростки. В их мире не было места войне. Тиль и сам был таким подростком. Другой город, другое имя — он заставил себя забыть, как его звали на самом деле. Может, их нужно предупредить? Возможно, их еще удастся спасти? Хотя бы двух человек, ведь, если вдуматься, они ни в чем не виноваты, как не виноваты эти жалкие старушки с бледными редисками — все они жертвы войны, которая идет всегда, подспудно, но идет. Нет, Тиль не поможет им, не поможет никому. Он разучился врать самому себе и из святых себя вычеркнул давно.

Тиль перешел дорогу и свернул на Донецкую. За ним явно следили. Обернувшись, он заметил, как по переходу шел невзрачный мужчина с красным пакетом, а в кустах шелестел бомж. Никому нельзя доверять. Русский стиль жизни спасает от смерти, думал Тиль. Он досчитал до шести, потер большим пальцем указательный и резко поморгал. Закат топил город в крови уставшего солнца. На входе в бассейн курила Эсма, по крайней мере, так ее звали, когда они познакомились. Она курила так же неловко и усердно, как целовались подростки на скамейке.

— Хай! — помахал ей Тиль, сверкнув наручными часами.

— Прошу прощения, — заговорила она своим детским шелковистым голоском. — Вы что-то хотели? — Тиль почти угадал. Сегодня она мисс Боббит.

— Я хотел спросить, не видели ли вы мою кошку. Мы тут гуляли, а она как цапнет меня да бежать. — Тиль отсчитал семь секунд. Если она ответит раньше, то они на крючке и лучше прыгнуть под колеса проезжающего убера, чем попасть к ним в лапы.

— Какое недоразумение, — виновато, но с большим достоинством аристократки сказала она. Прошло ровно семь секунд; Тиль выдохнул. — Я даже не знаю, как вам помочь. Могу только дать совет держаться подальше от лампы в окне, — она рассмеялась. Она смеялась ровно четыре секунды. Все чисто. За Тилем шли ее люди.

— Спасибо. А вы какие цветы любите?

Девушка нахмурилась и потушила сигарету. Тиль знал, что любая информация про двойников была строжайшей тайной. Знали своего двойника только выбывшие, но они вряд ли что-то расскажут.

— Розы, — с прежним весельем отвечала девушка. — Белые розы. Хотя когда-то я любила тюльпаны.

Тиль все понял. Его двойника сняли. И теперь это был вопрос получаса, пока не выйдут на него. В парк все равно нужно было идти. Неисполнение инструкций каралось… да не смешите! Ему хуже не будет, да и людей на пятом уровне можно уже списать. Но первый уровень! У них еще оставался шанс. Нужно было спешить.

Бахмутовский переулок, в котором офисы размещала то одна компания, то другая, напомнил Тилю его родные места, где он и начал сопротивление. Пошли антивоенные листовки, вспорхнули голуби мира в цвет украинского флага, затем начались переводы. Не денежные — за это сажали сразу и без прелюдий — он переводил документы беженцам. Скоро он уже выходил на площади с ироничными плакатами вроде «Нет херне!», «Не твой не!», но после того как его пару раз покатали в автозаке, выгнали из вуза, а мать-учительницу запугали посадкой сына, Тиль бросил все это и пошел своим путем.

Ему не нужно было объяснять, что протестов при тоталитаризме не бывает. Если и кажется, что вы себе что-то позволили, на самом деле они позволили это вам. На языке ночи это называется недоработкой, а по-хорошему надо говорить о бунте на коленях. Такими терминами ругали правозащиту. «Это ничего не изменит», — вопили те, кто и вправду ничего не менял даже в своей жизни. Тиль быстро усвоил: ни одно протестное движение не изменило примерно ничего и приблизительно никогда. Выходы на улицу, коллективные письма, допросы нужны были самим инакомыслящим, ведь говорили диссиденты: мы это делаем не для того, чтобы рухнул режим, а чтобы на себя в зеркало смотреть не было тошно.

Протест — это духовное усилие, а любая работа с душой внешне абсурдна и непрактична. Любые тренинги личностного роста, начиная от «Духовных упражнений» Лойолы и заканчивая нашумевшим «Кварталом», направлены не на примитивный внешний результат, а на внутренний рывок. Так и с Тилем: через несколько месяцев после начала войны ему вместо соли продали сахар, и он все понял, то есть ничего он, разумеется, не понял — однако кто запретит трактовать? Это был толчок к борьбе, но не очевидный, а тонкий и незаметный для тех, кому положено замечать. Когда он попросил обменять товар, надменно-толстая продавщица явно с вызовом ответила: «Ты уже обменялся, сынок». Тут он догадался и о правилах игры. Ведь она ему еще и подмигнула. Не могла не подмигнуть!

Вот так Тиль и начал подмечать движение слов и выполнять простые, но, как он позже сам убедился, опаснейшие задания вроде упражнения на непривязанность, когда нужно было познакомиться с девушкой/парнем (не будьте ханжой), устроить свидание, о котором мечтает любая женщина, влюбить в себя, а затем пропасть. Уйти без долгих разговоров и оправданий, отсечь всякие пути к тому, чтобы вернуться. Еще ему приходилось по пятницам говорить на каком угодно языке, но только не русском, а по субботам нельзя было думать о bananas. Пусть со стороны его жизнь и выглядела нелепой, да и сам Тиль иногда сомневался, на правильном ли он пути, ему было ясно: его навязчивые мысли и смешные поступки были не глупей самосожжения Яна Палаха. Только акт неповиновения Тиля имел конкретный результат. Вскоре на него вышли, и, перескочив первые три ступени, он оказался на четвертой, на которой сломались даже Фауст с Клавдием.

В парке имени Герасимова гремел тяжелый рок. Администрации поручили устроить фестиваль патриотической песни, но, решая задачу, чиновники освоили бюджет до полного его дефицита, и под угрозой смачного пинка, отправляющего пинаемого по прямой в окоп, были задействованы патлатые. Полицейские в z-нашивках толпились у ларька с мороженым, отталкивая вернувшихся ветеранов. Злые тетки драконьей комплекции кормили бесконечно грустных детей сахарной ватой, пока пьяные, с недобрым взглядом, отцы искали, где бы пострелять. Тир закрыли, ведь пули — даже игрушечные — остро нужны на передовой. Вокруг шлепал лысый дед в тапках с носками и орал: где боеприпасы? Скоро прилетело и ему.

Связного все не было, и Тиль почти решился, но сквозь гудящий бас раздалось мощное телефонное «пам-пам». Писать можно было только в крайнем случае. На экране телефона мигали слова:

Bebebekka! Bababadkessy! Dama! Damadomina!

Все зависело от перевода. Классический — ехать за город на реку и ждать дальнейших указаний, а если… но это невозможно! Он ведь еще не опубликован. Но если новый, то конечно! Ирландский паб на Крымском бульваре.

Бар пустел. По углам прижалась парочка неприкаянных с отвисшими мордами. Один из них, седой старик, посасывал пиво, мычал что-то себе под нос на таинственном наречии — сегодня разве пятница? — и медленно тасовал карты. Старик сидел один, но казалось, что он пытается выиграть у смерти несколько лет жизни или хочет нагадать себе счастье. Тилю вдруг стало жалко его. Вот бы ему счастья. Может, это и был его двойник? Бармен даже не посмотрел на Тиля. На руке у него черной татуировкой бежала цитата: Non serviam. Тиль оценил шутку. Он сосчитал девять неначатых и семь открытых бутылок виски, перевел все в литры, загадал число восемнадцать.

— Ты совершеннолетний, а? — сухо спросил бармен, прочитав загаданное число. — Пить будем?

— Лимонад, пожалуйста, — Тиль знал, что лимонада нет, но согласно инструкции он был обязан его попросить.

— Лимонада нет, зато есть апельсиновый сок. Подожди минуту, я скоро вернусь, — сказал бармен и лениво поплелся на кухню.

И это все? Честно признаться, Тиль ждал большего. Он передал номер, дальше инструкция обрывалась. Тиль оглядывался по сторонам. Обратно можно идти спокойно, хвостов можно не бояться, но Тиль смотрел на обшарпанную дверь и все пытался что-то понять. Десятки посаженных, сотни сломанных жизней. Ради чего? Ну передал он число, а они отправят его Воскресенью, а дальше-то что? Кто видел этого Воскресенья? Ведь погибнет еще больше невинных людей.

Как же он хотел вернуться в тухлый и тепло-вонючий довоенный быт, когда все всё понимали, но откладывали на потом, как школьником зимним утром он откладывал момент, когда надо вставать в школу. Нужна смелость, чтобы смотреть открыто и бодро на свою беспомощность. Жалко было мать. Для родителей он умер уже давно, задолго до исчезновения. Тиль рано понял, что мы бунтуем перед ними одной своей жизнью и молодостью, глупостью и страстью. И политика здесь ни при чем.

Он