Дамоклово техно

By Илья Данишевский and Ольга Романова

Роман, где беспечный макабр героев парадоксальным образом гомологичен сложной действительности, подсвечивая самые чудовищные ее изгибы, предлагает читателю путешествие в мир под лестницей, трип в кармане: смелее, дружок, почеши котика за ушком, — там будут сказки-крючки, способные продлить жизнь (только не переставай рассказывать), оловянные девочки, растерзанные меценатами, люди с острыми краями, пустые надежды и что-то такое, что в этом сезоне, увы, побеждает даже любовь.

• Language: Русский
• Publisher: Freedom Letters
• Release date: Jan 8, 2025
• ISBN: 9781779680518

Book preview

freedom-letters

№ 131

Илья Данишевский

Дамоклово

техно

Предисловие Ольги Романовой

Freedom Letters

Берлин

2025

Ты, конечно, знаешь Макса. Ты похож на Макса, а может, ты и есть Макс. Или ты его подружка, гей-мамочка, которая бухает с ним по ночам, утирает ему пьяные слёзы и выслушивает невнятные бормотания про его любови. Он такой талантливый, такой изломанный, такой непонятый. Зато у него правильная политическая позиция, а ведь так тяжело живётся русскому гею за границей, где его то кенселят за русскость, то пишут жалобы в ЖЭК, ректорат, доброму донору или куратору за ночной шум и курение в помещении.

Бесит. И он бесит, и вся эта история бесит. И весь этот бред, написанный кишками и спермой, написанный под дешёвой бормотухой и травой.

Но как же это написано. Да — кишками, слезами, свежей осенней спермой. И сотнями тысяч пропущенных через себя страниц, каплями пота всех святых Себастьянов, слюной худших любовников «Тиндера».

Банальная история, как московский парень из арт-тусовочки, получивший небольшую стипендию на пару месяцев проживания в глухомани восточных немецких земель, влюбляется в местного деревенского мужика с золотой фиксой и котом на аватарке, перемещена в мир бесцензурных сказок братьев Гримм — куда ж еще, если дело происходит в замке под Лейпцигом, любезно предоставленным прогрессивным гуманистическим ферайном под политкорректную гемайншафтсвонунг.

Меня мачеха убила,

Мой отец меня же съел.

Моя милая сестричка

Мои косточки собрала,

Во платочек их связала

И под деревцем сложила.

Чивик, чивик!

Что я за славная птичка!

Синичка же, кто ж еще, кроме синички, она ведь птичка не простая, а жовто-блакитная. Сестричка тоже имеется у Макса, какой же Гензель без Гретель, а также их родители, которые отрубают своим деткам ручки и ножки. Гретель сочится сексом, а вовсе не пылающей ненавистью, какой же русский не любит своей украинской сестры Таньи из Харькова, в насквозь проплаканном Максом джемпере с Бэмби, обреченном быть сожранным клещами из лопнувшего янтарного перстня.

Пена дней, сок из младенцев, колыбель для кошки — но нет, это не киска из настоящей «Красной Шапочки» братьев Гримм, которую убивает Волк деревянными башмаками, предварительно сварив бабушку и накормив ею Красную Шапочку, прежде чем лечь с ней в постель. Это Покеткэт из игры Fear & Hunger.

Oh so. Какие нахуй братья Гримм.

Пойдем, дружок, я расскажу тебе про этого кота из параллельного Лукоморья.

Покеткэт обитает в мире, стоящем на трех китах: аниме, манга «Берсерк» и старая добрая вселенная Silent Hill. Заходи смелее, дружок. Ищи пещеру, там среди бочек и ящиков ты встретишь Покеткэта. Он наврет тебе про свой гешефт, но не возьмет с тебя ни одной монетки. В качестве оплаты он принимает только детей. Продолжай игру, дружок. Покеткэт появляется нечасто. Приведи ему маленькую девочку. Если ты отдашь ее, то он поблагодарит тебя кошачьей мятой в красивом фантике. И попросит еще детей.

Что за бесячий бред, спросит наш добрый читатель, и мы с чистой совестью отошлем его к финскому разработчику игры Миро Хаверинену. Его игра, скажет нам Википедия, полна насилия, жестокости и секса.

А Данишевский написал книжку про любовь.

Два брата Гримм, Якоб и Вильгельм, создали свою жуткую вселенную, где Золушка убивает свою мачеху, а ее сестры отрезают себе пятки и пальцы, чтобы влезть в туфельку, где Рапунцель выкалывает себе ветками глаза, а король на ужин ест пудинг из собственного сына, — и после праведных трудов братья сели сыграть в прелестный Страх и Голод. Там они возвели свой замок, населили его богатой вдовой-благотворительницей, заманивающей в свободное от работы время под лестницу детей, дабы содрать с  них кожу. Чтобы подбодрить детей, она говорила им, что от них отказались родители, все равно их никто не любил, так что какая разница. Милый котик помогает вдове, чем может.

Так они и заманили Макса, эти известные немецкие благотворители. А Максу и говорить не надо, что его никто не любил. Маму он застал с любовником, а папа недавно умер, ох уж эти детки под сорок, что ни сделаешь, всегда будешь виноват в нелюбви. А тут еще этот немецкий мужик с золотой фиксой, пуговицах на жопе и котиком на аватарке. Как тут не влюбиться насмерть.

Представляю себе, как охренел бы мужик с фиксой, прочитай он это все.

Как он появился в бреду Макса, наряженный в рубашку с горгерой, и как он привнес в его жизнь шкатулку Лемаршана, и как Танья называла его любителем шибари, этого котяру в дорогом хаори.

А кто б не охренел.

Ну так это и есть любовь. Не имеющая никакого отношения к конкретному мужику с волосатым животом, с тоской вспоминающему своего былого лысого любовника в балетной пачке, у которого он спер одеколон, самое яркое воспоминание его прошлой жизни. Любовь — придуманная хрень, и чем изощреннее наша фантазия, тем она крепче. А если добавить к ней бухла и травки, так и вообще фаталити и мортал комбат.

Особа в высшей степени духовная сказала бы, что Данишевский написал пронзительную книгу про любовь. Будучи бездуховной и циничной, скажу, что меня как любопытную барышню всегда интересовало, как кончают геи. Тысячи чертей, я это почувствовала. Как будто бы у меня появились доселе неизвестные мне кармашки, полные голода и страха, и я чувствую запах собственной спермы, заполняющей мои хилые штанишки, и я понимаю и принимаю этот болезненный восторг от оргазма замшелого любовника с фиксой. Да еще и сидя верхом на старой советской ракете. В разгар войны. В день пригожинского мятежа.

Давай еще разок.

Да благословят все боги и полубоги компьютерных игр немецких благотворителей.

Ольга Романова

С благодарностью тем, кто начинал

со мной это путешествие:

Тане Пеникер, Сергею Браткову,

Зильке Эндерс и Феликсу Ребелю.

и она говорит покеткэт приходил

в дорогом хаори а лацканы в детской крови

приносил, как в детстве, свои леденцы,

обжигает губы

красным языком барбарис

как твои гланды птичка-синичка

мы так повзрослели и вот

снова здесь

как свежа у тебя внутри и снаружи зима

и под брачным кольцом она

а за окном — так вообще

и зима не совсем зима

а в кроссовке, в брюшине насквозь

дыра промокни в ней совесть — тебе

пизда и темнота, как желудок,

переваривает саму себя

Правда?

в такую погоду покеткэт хочет нежности

и детей

у него же профайл в «Тиндере» —

обожаю конфеты, русскую речь,

проворачивать кофе сквозь кофемолку,

убивать

и удить сомов в селезенках

разрушенного покоя

Карманы Страха и Голода.

Акт первый. Дом шума

Куда еще хуже? Да и правда, куда еще хуже. «Новая порция политкорректности подана», — сказала Танья. Лицо мученицы: заебало гулять вдоль зеленых лугов, с руки кормить пони, смотреть на секси-рассвет, надоело общаться с чужими людьми каждый завтрак, каждый обед и ужин, надоел английский. Да, куда же хуже. Больше нет сил объясняться языком корректности, а не внутренним. Сегодня еще десять человек прибыли, слышен испанский, иврит, что-то еще (ху кэарс?); трое будут писать тексты, трое — на тромбоне и с помощью AI писать музыку, остальные — кураторы.

«Потому что некоторые кармашки, ох, глубоки, если ты понимаешь, о чем я, можно и заблудиться. Наверное, ты читал сказку об этом, про девочек, потерявшихся в кроличьем кармашке, и — будем политкорректными — некоторых мальчиков». Конечно, стоило меньше пить, но этот странный шепот как бы и не был связан с выпитым. Похоже на сообщение в мозговой мессенджер. Макс попытался разорвать связь, сходил в душ, вышел во двор, бледные нарциссы на лужайке немного снизили градус тревоги. Позавчера он ничего не пил, но ему то и дело представлялись клетчатые штаны с большими оттопыренными карманами. «Ох, глубоки, иногда как артерия, кровотечение не остановить; а другая девочка, которой я разрешил хорошенько покопаться у меня внутри, запустила руку по локоть в этот темный кармашек, ох, ей откусило по локоть».

— Гуд монинг? — спрашивает Макс, заходя в кухню. Олаф отвратительно скрежещет вилкой по тарелке. Не может ухватить кумкват. Он снова слышит, чувствует эту интонацию внутри, она шелковистая, как кошачья шерсть или пьяные главы из майринковского «Голема». Как глаза Таньи, когда она смотрит на повара, как их поцелуи; Макс не смотрит, но, ох, как же они глубоки (судя по звукам). Жизнь в тусклом замке немного похожа на заточение, но только одним своим краем, другим — это приглашение к путешествию.

— Йеп, — тускло отвечает Олаф.

Три недели совместного проживания, некоторые дни здесь были почти хороши, некоторые в общем похожи на глубокие карманы; далекий замок в трех часах от Лейпцига, десять художников (до политкорректного пополнения) заперты вместе. Макс всегда просыпал завтрак, едва вставал к ланчу, делал круг вокруг главного корпуса (бледно-голубые стены, строительные леса, о железные балки которых удобно тушить сигареты), смотрел на засохший камыш у небольшого пруда, возвращался к входной двери, выкидывал бычок в урну. Иногда ему казалось, что он затягивает, чтобы меньше разговаривать на кухне. Меньше обсуждать прелести веганства, как и когда ты/он/она познакомились со своими бойфрендами, герлфрендами и вот это все. Скользкое, очень скользкое ощущение. После ланча он снова шел к пруду, разглядывал ряску на воде, отвечал на сообщения, но тоже в отлынивающем режиме, уклончиво: «как ты?», «как твои дела?», «чем занимаешься?», «что делаете?», «здорово», «файн», «файн», «файн»… некоторые «файн» тоже могут быть глубоки, но не в этом случае. Каждый день из этих трех недель приближал Макса к обещанному накопительному эффекту ципрамила. Или хотя бы он мог надеяться на это. Особенно он надеялся на это, когда вечером Мэлани рассказывала про мефедрон, да, особенно в этот момент он думал, что, в общем, не только его жизнь похожа на вчерашнюю газету, не только лишь, — именно в эти моменты светского булшита его особенно тошнило от себя и мира вокруг. Мэлани неприятно слышать русскую речь, потому что СЕЙЧАС она оскорбительна, даже когда на русском говорит украинка Танья. Мэлани хорошо воспитана, экономно одета, занимается искусством, но таким, которое можно производить по часам, дотационно, ровно столько, сколько отмерено грантом, не больше. Она любит обсуждать приятные корректные вещи, ничего личного.

Вчера, когда Макс опять получил прямо в череп сообщение про кармашки, он был пьянее всех, даже пьянее Олафа, хотя обычно тот отлетал первым; слова были упругими, как облизанная морем галька; да, иногда можно засунуть руку в карман и нащупать там гладкие камни (наверное, потому что на ужин была морская капуста), а можно на темной дороге в Тиргартене запустить руку в чей-то карман и почувствовать, как кровь шелестит под мягкой тканью. В этот день на Мэлани был розовый пуловер и почему-то шарф с принтом диснеевской принцессы. Макс не верит, что она правда занимается экологическими проблемами. Он спрашивал, почему она веганка, но любит мефедрон, но она только смеется. Экономит в одном месте, тратит в другом, перекладывает здоровье из левого кармашка в правый. «Она ебанутая», — холодно говорит Танья. Этот тайный язык небольшого замка — русский, — отовсюду изгнанный, нежеланный, насилующий, здесь для двоих людей он становится некой камерой-обскурой, камерой искажения и памяти, он становится чем-то немного особенным в пространстве, где только они считывают его тайные знаки. «Халло, блядь», — Танья говорит так каждое утро; вначале они спрашивали, что это значит, но она сказала «олд рашен традишен». Утром, когда приехало политкорректное пополнение, на ней был джемпер с Бэмби.

Вчера вечером они остались втроем в отдалённом домике на краю имения, чтобы играть в настольный теннис, дуть траву, играть в теннис, слушать жаркие поцелуи Таньи и повара, дуть, играть в теннис; Макс, наконец, поймал какое-то тело в этой абсолютно ЛГБТ-фрай-зоне, где, кажется, никто не использовал эппы для поиска секса, Танья играла в теннис, как обычно играют только научные работники (заправив зеленый свитер в выцветшие джинсы), с надрывом, у Макса время уже слегка плыло — расширяясь, будто под попперсами, сужаясь — иногда его отвлекал звук упавшего на бетонный пол мячика.

— Hello, how a u?

— Hallo, — человек с кошкой на аватарке (в описании — arrogant bro, only relationships, prefer deutsch). Максу не очень интересно — не сейчас, — что скрывается за кошачьим лицом, от долгого воздержания это становится вторичным. Используя переводчик, он рассказывает котомэну, что живет в резиденции художников, видимо, не очень далеко, и почему бы им не встретиться — прямо завтра? — да, прямо завтра будет оптимально. Значит, отвечает ему котомэн на немецком, ты художник, интересно, очень интересно, у тебя большой? Фото? Макс говорит, что фото нет, средний, как у всех. «Я не знаю, как у всех, — отвечает котомэн, — некоторые карманы глубже других, разве нет? Некоторое искусство немного отличается от другого». «Pocket? What do u mean?» — спрашивает Макс. «Holes, wounds, holes and wounds in the heart? It’s a joke)) Where r you from?»

Танья заглядывает из-за плеча и говорит: «О, кто-то решил поиграть в пенис», Макс отвечает «Russia», котомэн медлит с ответом, даже кажется, что он уже исчез, или это джойнт вновь растянул время, наконец: «Kein problem, see you tomorrow?»

Встретиться решили на летной площадке, сорок минут велосипеда от резиденции, днем там любители кукурузников, обеденного пива, монумента советской бомбе и конной езды, а под вечер должно быть сонно и совсем никого, даже освещения не будет, это как романтическая прогулка в лесу, но все же с удобствами. Один раз они все вместе уже посещали это место, взяв с собой пару бутылок вина, чтобы сделать фото, где Танья седлает бомбу, кормит с руки черную лошадь и сидит в красно-желтом шезлонге с сигаретой, морщась на солнце. С тех пор как она оседлала бомбу повара, они стали проводить вместе гораздо меньше времени, совсем как детские друзья, один из которых нашел себе отношения, но и это время тратилось исключительно на обслуживание и обсуждение этих отношений; это отзывается в Максе мыслями о Славе, низкорослом, нелюбопытном, всегда занимавшем вторые роли, но никогда не забывавшем спортивную форму на физкультуру, к которому у Макса было что-то не очень отчетливое; мыслями о том, как Слава встретил первую девочку, и они втроем встречались каждый день, потому что Славе не до конца хотелось оставаться с ней наедине, и Макс считывал это эротизированным ответом на свои тайные чувства. Где тот Слава? Под звуки тенниса Макс пытается найти Славу в социальных сетях, находит, но не находит никаких нормальных ответов, чем стал Слава, где Слава, чем жизнь Славы продолжается. Если некоторые карманы весьма глубоки, то другие — не очень. Например, актуальная жизнь Макса, состоящая из дневной степенной пустоты в резиденции, ночного алкотреша в компании Таньи и ее немецкого повара, который отдаленно похож на Славу. Макс пишет «Good night», котомэн отвечает «ok)», почему-то это звучит тревожно.

Олафу наконец удается подцепить кумкват на вилку, и он говорит, что идет работать. Работать — это слово из волшебного заговора: в опустошенной тишиной резиденции, где повсюду жуки-солдатики заняты размножением, оно звучало каждый раз, когда кому-либо становилось неловко за вчерашнюю ночь, опять закончившуюся делирием и откровенностями на смеси всех языков. Работать здесь означало как бы вернуться к тому назначению, которое тебе приписано, но Макс не очень знал, что приписано именно ему; эта работа, когда из необработанного дерева пытаются породить мальчика, казалась ему заранее предрешенной: мальчик родится мертвым. Днем он сидел в мастерской Таньи и смотрел, как она занимается монтажом старых работ, пересборкой того, что было сделано энергией прошлого много лет назад, работой понарошку, но даже ей он врал, что да, конечно, он тоже делает свое дело, каждую ночь, слово за слово. «Хорошо, — отвечала Танья, — очень хорошо, что ты тоже занят». В детских лагерях или детских тюрьмах могут завязываться похожие узлы, а для Макса его «работа художником» очень походила на работу в детской тюрьме, например — мыть тарелки или сушить белье. Тихие поля вокруг, тихие деревни очень напоминали ему отлучение от жизни, маленькое формальное причастие, которое не принесет успокоения. За два месяца до его приезда такими же казались ему делающие вид, что ничего не изменилось, московские улицы, а еще месяцем раньше он и сам был в очень глубоком кармане, куда не доходит звук новостей: его отец медленно и мучительно умирал. В один день Макс сопровождал его в больницу, такси высадило их с другой стороны от входа, и они медленно обходили здание, отец шел так медленно, так от всего устало, что Макс знал, что, может быть, это их последний визит (или предпоследний); перед входом он сказал, что подождет, пока Макс покурит, посмотрит, как дым выходит из чужой глотки, раз уж нельзя курить самому. Через неделю Макс получил сообщение «Отец умер, приезжай»; но, кажется, даже не это все определило, заточение в тишине было раньше, до того, как рак диагностировали; тишина такая, что новостная лента, вид спаривающихся жуков-солдатиков, русских солдат, знание, что прямо сейчас новые солдаты рождаются из окровавленного кармана, — все делалось безразличным. Ему было умозрительно противно от себя самого. От имитации работы. От пьяных обкуренных людей, играющих в теннис. От звуков поцелуев Таньи и повара. От человека с кошкой на аватарке. От того, что он согласился на встречу просто так: спускать в руку или долбить под хвостик — уже одинаково. Отец умер или только умрет завтра?

Одним вечером они сидели все вместе, шероховато играл винил, повар рассказывал, — Танья переводила, — что в прошлом сезоне здесь жил австрийский художник, который хотел бы сделать пластическую операцию и стать кашалотом. Почему кашалотом? Потому что на бумажных пакетах Aldi нарисован кашалот. Максу было понятно это желание. Когда он сидел со Славой, а Слава целовал свою девочку — например, в кинотеатре, — Максу тоже казалось, что он уже кашалот, который плывет сквозь, кашалота не касаются ни фильмы, ни поцелуи. Он вспоминал, что со Славой он тоже часто катался вдоль полей вплоть до первого снега, иногда наперегонки, но чаще просто так, чтобы, может быть, не разговаривать, — таков удел детской дружбы. Сейчас вокруг было поле желтых цветов; цветы похожи на лайки в фейсбуке. Скоро совсем стемнеет, лайки погаснут, и останется только кошкомэн, о котором Макс думает все более интенсивно, крутя педали; ему хочется, чтобы их встреча обернулась как-то немного иначе, чем обычно, он бы хотел обсудить с ним какие-то другие вещи, чем обычно, почему бы и нет, ведь это такой затратный путь, вдоль этих цветов, вдоль новостной ленты, таинственная встреча на ночной поляне для любителей полетов, что-то из европейского Стивена Кинга, но у Макса нет топлива, чтобы оседлать пулю, ему бы хотелось, конечно, и оседлать кошкомэна, но чтобы это было чуть более иным, чем обычно. Он сильно выпил до, чтобы не переживать, если общего вайба не будет, чтобы не стесняться поцеловать незнакомца в тот момент, когда разговор на плохом английском подойдет к концу (а на что он рассчитывал, идя на встречу, вооруженный двумя презервативами и плохим английским? На что можно было рассчитывать, когда отец присел на лавку, Макс курил, а отец смотрел, как дым выходит из его глотки?). Когда он пересек соседнюю с их замком деревню, фонари совсем исчезли. Смеркалось, только ветряки на горизонте продолжали вращаться, похожие на зрителей, Макс ехал под их пустым взглядом, под пустым темным небом, а Большая Медведица над ним напоминала детскую инвалидную коляску. Было время думать и об отце, и о Славе, а потом о Паше, о Леше, о Мигеле (один раз, Сицилия), о двух неделях с Берндтом в Потсдаме, снова об отце, о том, что, когда в церкви пришло время целовать в лоб, Макс думал, что нельзя слишком сильно облокачиваться на гроб, чтобы не перевернуть; даже о том, что бы было, если б он перевернул гроб, с каким звуком тело отца могло бы упасть на пол церкви, с каким звуком все бы взорвалось внутри Макса.

Он свернул влево с основной дороги, минут пятнадцать ехал вдоль узкого ручья, потом через небольшую просеку и припарковался у ангара с частными самолетами. Он знал, что в одном из них — самолет по имени «Анастасия» (он видел его в прошлый визит) с голой бабой, нарисованной на правом боку. Макс приготовил эту историю, чтобы рассказать котомужику, затем он приготовил (сжал свой английский в кулак) историю об отъезде из России, о том, что он думает о чувстве русской вины, еще он заготовил (спасибо Танье) несколько красивых оборотов, которые должны помочь сдвинуть разговор в сторону использования презервативов. Например, «я хочу узнать, насколько глубок твой карман». Он надеялся, что, как уже бывало, в какой-то момент он сможет расслабиться и говорить, не ощущая, на каком языке говорит, он надеялся, что в какой-то момент котомужик возьмет все в свои немецкие руки.

Днем это место казалось совсем иным, разукрашенные яркими красками ангары с частными самолетами в темноте ощущались нависающими и давящими, Макс прислонился к дверям, за которыми спала «Анастасия», и стал ждать. Очень скоро ему начало казаться, что это — тупик и самое время возвращаться назад, что было бы закономерно при знакомстве с ноунеймом, но потом Макс увидел огни — так горят в темноте чьи-то глаза в фильмах. Он смотрел, как из темноты к нему плывут эти огни, а уже через минуту понял, что горит только огонь сигареты; Макс подошел и спросил: «Халло?»

— Халло, блядь, — ответил человек-кот, имитируя русский, имитируя Танью. Максу не было понятно, на каком языке, что и в какой момент происходит: после,