Маленький рай

By Ксения Букша

Городок Рай, где война закончилась пятнадцать лет назад, живет обычной райской жизнью, прекрасной и ужасной. Вдруг бесследно пропадает подросток, один из восьмиклассников Райской школы. Поиски ни к чему не приводят, версии исчезновения множатся. Этой весной городу, его мэру и многим жителям придется ответить для себя на вопрос: закончилась ли и в самом деле та давняя война, или окончательная битва еще впереди.
Это книга о свободе и печали, в котором главными героями становятся те, кто берет на себя ответственность за происходящее.

• Language: Русский
• Publisher: Freedom Letters
• Release date: Sep 19, 2024
• ISBN: 9781998447558

Book preview

freedom-letters

№ 106

Ксения Букша

Маленький рай

Freedom Letters

Херцег-Нови

2024

Следователь

Гляди-ка, а что это в нашей полиции все восемь окон светятся? Что-то случилось, не иначе как большая авария в тоннеле, или, может, туристы наткнулись на мину в горах. — Бери выше, там еще и с торца все освещено. Благо полиция наверху, снизу из города сразу видно, когда серьезные новости. Помнишь, сына спикера республиканской думы арестовали с полным бардачком кокаина? Но с тех пор всех накрыли и пересажали, так что даже непонятно, что и думать. Город-то у нас в последнее время тихий, просто, можно сказать, на удивление тихий город Раёк, хотя вроде бы оружия тут полным-полно и война не так уж и давно кончилась. — Ну, оружие — это не самое важное. Важнее желание из него стрелять. А такого желания ни у кого в Райке нет. Только когда у кого-нибудь ребенок рождается, тогда люди с балкона и палят. Так что теперь сразу понятно: если пальба, значит, бэби.

*

А случилось вот что: пропал подросток, восьмиклассник Райской школы. Его звали Арон, и он исчез так внезапно, необъяснимо, мгновенно и бесследно, что все понимали: искать надо так же быстро, иначе можно и вовсе не найти. Вы уж, пожалуйста, — сказал следователь всем, в том числе и добровольцам, — в поля не ходите и в заросли за чертой города тоже, потому как мины оттуда никуда не делись. Ну а ты, Деде, рассказывай, что видел. — Деде учился с пропавшим Ароном в одном классе, был с ним очень дружен, и за три минуты до исчезновения подростки играли в мяч. Остальные футболисты ничего существенного к показаниям Деде добавить не смогли и были отпущены, а смуглый и тощий Деде, лучший друг пропавшего, притулился на колченогом стуле и по третьему разу отвечал на одни и те же вопросы, отдуваясь за всех.

*

Имя Деде всегда было в Райке популярным, во-первых, из-за Деде Великого, который тут родился, но, во-вторых, на самом деле и его-то самого так назвали в честь более древнего Деде, местного святого. Среди монахов, которые спустя несколько веков после-римской заброшенности вновь начали возделывать каньон и назвали это суровое место маленьким раем, а реку Райкой, был такой паренек, ростом и умом с восьмилетнего ребенка. Житие Деде блаженного предлагает поверить: ладил с волками, проповедовал виноградным лозам, вино его не пьянило, пчелы носили ему мед. Деде блаженный отвечал, по своему росту, за все малые вещи на свете, особенно за всякого рода невеликую радость: например, за удовольствие от простой еды и умеренного пития; за скромное плодородие Райской долины (все к лучшему!); за то, чтобы труд приносил хоть какие-нибудь плоды — в общем, позитивный был чувак, неудивительно, что в его честь называли прежде всего недоношенных младенцев, помогая им таким образом закрепиться на этом свете; известно, что и Деде Великий родился недоношенным, а назвали его Деде — и вот, пожалуйста.

*

Итак, следователь спрашивал Деде: — Когда зашло солнце? — Когда он уже пропал. Мы почти сразу заметили. — А фонари что? — Не. Фонари не горели. — Этого не может быть. Прожектор у тоннеля тоже не горел, что ли? — Нет, — Деде добросовестно поднял глаза к потолку. — Прожектор не горел. И фонари нет. Точно. Ничего не горело. — Этого быть не может! — следователь выплеснул в себя остатки кофейной гущи. — Деде, припомни получше. — Точно помню, ни фонари, ни прожектор. — Послушай, но так не бывает. Всегда по расписанию, вчера восемнадцатое апреля, закат в восемнадцать тридцать ровно, фонари должны были гореть. Получается, Арон пропал раньше. — Не. Мы в полседьмого только из школы вышли. И я точно помню: когда мяч улетел в ежевику, машины ехали по серпантину с зажженными фарами, но фонарей не было. Поэтому и мяч было хуже видно. — Чертовщина какая-то. — Деде пожал плечами. — А что мяч? Вы полезли его искать, так? — Ну да. Мяч улетел туда... в самую ежевику. В гущу. Арон полез его искать, а я почти сразу за ним, но там гуща и колючки, и темно к тому же, и я вылез обратно, а Арон не вылез. — Арон не мог выйти с мячом, пока ты за ним ходил? — Не, я сразу вылез, а выходить там некуда, стена школы, а с той стороны заросли и обрыв над шоссе.

Скажи, Деде. А рюкзак Арона куда девался? — Мы ему сначала позвонили несколько раз. Думали, телефон с ним. Потом слышим, телефон в рюкзаке. Я тогда отнес рюкзак к нему домой. Там мать была, бухая. Я рюкзак ей отдал и ушел. — Нет у него дома никакого рюкзака. И телефон отключен. — Отключен?! — Ты что-то знаешь? — ... — Давай рассказывай. — Арон просто... Он говорил, что его скоро в новостях покажут. — В новостях? В смысле — по телевизору? А он не уточнял, почему его должны показать по телевизору? — Не-а. — Следователь прошелся по комнате, пиная стулья. Пахло «Дошираком», глицинией, кофе, бензином. Деде сидел в прежней позе, скорчившись на стуле. Следователь подсел к нему поближе. — Ты не отчаивайся. Вы лучшие друзья же, так? — Деде кивнул. — Ты отличный друг. Мы будем искать, и мы найдем.

*

Город Раёк, населением не более десяти тысяч человек, несмотря на свои незначительные размеры, известен на всю Европу прежде всего как символ невероятного сопротивления, которое он оказал соединенным силам имперцев и террористических банд в ходе пятилетней войны, что закончилась пятнадцать лет назад. Но, разумеется, Раек интересен не только этим. Для начала, Раёк необычайно эффектно расположен. Он «как бы карабкается на склон поражающего воображение каньона», по дну которого течет Райка, «самая быстрая, глубокая, холодная и чистая река Европы». Крутясь в порогах, Райка пенится «голубой, словно бы ярко подкрашенной водой», и с Райского моста кажется «неоновой трубкой, в которой струи светятся и переплетаются тугими блестящими косами». Над Райком светит «жаркое солнце, под которым пышно распускается многоцветное разнотравье, сделавшее бы честь любому ботаническому саду».

*

Кроме того, Раёк является центральным хронотопом монументального шедевра нобелевского лауреата, модерниста-консерватора, летописца здешних мест Афона Терция («Вышка и мост»). Шесть томов, которые, кряхтя, одолевают школьники, на самом-то деле предстают чтением вовсе не детским: это повествование эпическое и вкрадчивое, жестокое и кровавое, многоречивое и неприметно-убедительное, это рассказ о почве, о войне и судьбе, о вкусе воды и запахе листвы, о дыме очагов и пожаров. Железной рукой протаскивает читателя мастер сквозь описания буковых рощ, изнасилований, семейных встреч, резни, тоски, еды, родов, сквозь собственное многоглаголание и местные райские и дольские диалекты — к сомнительным и непреложным выводам, и всякий, кто прожил в Райке дольше года, узнает себя в «Вышке и мосте» как облупленного.

*

Мало кто, однако, живет здесь так долго, здесь не родившись: здешний край никому не сдался, кроме мимолетчиков-туристов, главным образом одноразовых немцев, которые заглядывают в Раёк на денек, по пути к морю или с моря, оставляют здесь деньги и никогда не возвращаются в этот рай, но всегда видят о нем сны. Обычно Раёк снится немцам на Рождество и на Пасху. Ни налогов, ни терминов, лишь беспощадное солнце, блистание крутящейся в камнях реки, резкий мрак ночи, запах глицинии, акации, олеандра, магнолии. Просыпаясь, немцы сразу забывают райский сон, и больше никогда не приезжают в Раёк, как никогда не возвращаются и в материнскую утробу.

*

А вот жителям Райка Раёк вовсе не кажется раем. Во-первых, все вокруг заминировано: горы, поля, дороги, рощи, обочины. Шаг в сторону, и ты даже не труп, а полтрупа или клочки. Приезжают, разминируют, да. То одни, то другие. То правительство, то международные благотворители. Но чтобы все тут разминировать, понадобится семьсот восемьдесят лет, так подсчитано, если, конечно, не изобретут новых способов. Во-вторых, климат Райка таков же, каково и прошлое: он экстремален и бескомпромиссен. Либо неистовый жар, либо озноб, туман и плесень. Плесень Райской долины разнообразна, она поражает плюрализмом (множественностью независимых и несводимых друг к другу начал или видов бытия). Одни виды плесени растут по углам, другие на потолке, третьи снаружи, четвертые внутри. Итак, мины и плесень. Вот почему многие в Райке живут как бы с закрытыми глазами — то есть, на вид с открытыми, а на самом деле нет.

*

Любимый аттракцион мимолетчиков, приезжающих в Раёк, — смотреть на водопадных прыгунов. Их, этих прыгунов, всегда пять, как пальцев на руке, но, в отличие от пальцев, все прыгуны одинаковы: коренастые, загорелые, с шапками курчавых густейших волос, типичные представители «райцев» (в отличие от «долунов», белесоватых, рыхлых и высоких, с типично дольскими кругленькими подбородочками — но такие никогда не идут в прыгуны, потому что у них кость не та, мяконький состав, они сразу расшибутся в лепешку о твердые, острые воды Райки). Бесшабашные и беззаботные, водопадные прыгуны в своих разноцветных шортах днями чилят на перилах моста, подавая пример беспечной жизни мимолетчикам-туристам, которые, глядя на них, тратят вдвое больше, чем собирались. Прыгуны сидят на перилах, сшибают с туристов монету, бряцают ею в разноцветных коробках из-под чая, и примерно раз в сорок минут — в зависимости от количества туристов и собранных денег — сигают с этого самого моста в водопад, ибо мостик над Райкой проходит как раз в том месте, где она обрушивается на тридцать шесть метров вниз; мостик же стоит еще на тридцать метров выше — высота, таким образом, получается неимоверная, и этот двойной кульбит, удвоенный риск, кажется запредельным трюком; кажется, что человеческое тело не в силах выдержать такое. Невероятно: прыгунам удается, во-первых, попасть в воду, а не на микроскопические крыши, невидимые камни, в густой подшерсток бурьяна или куда-либо еще, во-вторых, не расшибиться об эту твердую крутящуюся воду, которая всегда кажется синее неба, а слиться с ней, превратиться в неё, увлекаясь вниз водопадом, а потом еще и не заледенеть в холоднейшей воде Райки, которая хоть и вбирает в себя неестественный свет небес над Райским каньоном, но никогда — тепло.

*

Кажется, что эти беззаботные циркачи, на которых всякий может полюбоваться вблизи, живут лишь для того, чтобы сигать вниз, аки каучуковые мячики, не глядя куда, но с абсолютной точностью, по нескольку раз в день. Многим туристам приходит, конечно, в голову что-то вроде «интересно, как они там вообще, когда не прыгают», но эти мысли как-то отлетают, отскакивают, превращая прыгунов в идеальные и плоские объекты проекций, в бумажных арлекинов, в чистую музыку. Вот еще один прыгун летит вниз, превращаясь в маленький камень, сливается с водопадом, касаясь его в единственно верной точке, а вот уж он выныривает внизу, среди пены, в ярко-голубой ледяной воде Райки, а вот, спустя полминуты — больше там и не выдержать — выбирается из воды на берег. Туристы, не то чтобы потрясенные, а, скорее, завороженные, скупают сувениры, в том числе и те, что раскладывают на мраморных ступенях моста райские школьники. Изготовление и продажа сувениров для местных детишек — дело обычное, и даже конкуренции особой меж ними не намечается, потому что во всякий теплый день бизнес идет отлично, а теплых дней в Райском каньоне, Википедия пишет, сто восемьдесят