Искусство (не) бояться

By Екатерина Мурашова

— Мы у вас с мамой были, когда я чесался и дергался, — пояснил Ваня.
— Вы не помните, конечно. А я запомнил. Вы тогда сказали: «Ты чего-то очень боишься. Я не знаю чего, и ты мне не говоришь, не можешь или не хочешь. Это твое право. Но есть прием: представь, что самое страшное уже случилось, и в деталях вообрази, что ты будешь тогда делать. У тебя должен быть план, это заставит страх отступить».

• Language: Русский
• Publisher: САМОКАТ
• Release date: Sep 5, 2024
• ISBN: 9785001676171

Book preview

Я НАЙДУ ТЕБЯ ВО ВСЕЛЕННОЙ

Женщина только присела в кресло и не стала тянуть:

— Я боюсь, что у моей дочери шизофрения. Симптомы, как я их помню, не очень совпадают, но все-таки подозрительно. И страшно. Я себя убеждаю, может, обойдется, а внутри — такая уверенность и безнадежность, я это хорошо из отрочества помню. А она у нас — единственный ребенок, вы же понимаете.

Я, разумеется, была полностью обескуражена услышанным. Самым логичным предположением мне показалось следующее: диагностированная шизофрения в приблизительной ремиссии — у самой матери. Она знает ее симптомы по собственному опыту («как я их помню») и сейчас замечает что-то странное (но не очень похожее на манифестацию заболевания у нее самой) в поведении дочери, знает о возможном наследовании шизофрении и, конечно, предполагает худшее.

Я не психиатр. Спрашивать в лоб у пришедшего ко мне человека: «У вас что, у самой шизофрения?» — показалось как-то неловко.

К тому же в сочиненную мной схему не укладывалась та «безнадежность», которую она якобы помнила в связи с данным диагнозом. Ее-то кто испытывал? Она сама? Ее родные? Они что, делились своими ощущениями с заболевшим шизо­френией подростком?

Я решила просто подождать. Наверное, она еще что-нибудь расскажет.

— Все началось со смерти Эдика. Я к нему хорошо относилась, и мне жалко, конечно, вы не подумайте, но теперь мне кажется: лучше бы его и не было в нашей жизни вообще.

Так. В их жизни был еще и Эдик. Он не заболел шизофренией, он просто умер. Почему-то мне представилось, что Эдик был котом или даже кроликом. Но я совсем запуталась.

— Вы не могли бы рассказать все с самого начала и по порядку?

Если у нее шизофрения, то с этим могут быть проблемы. Но пусть она хотя бы попытается. И вообще: почему с проблемами дочери, в чем бы они ни заключались, она пришла ко мне, в обычную поликлинику? У нее же должен быть лечащий врач-психиатр, она должна по опыту знать всякие ходы…

— Да, да, конечно, вы правы, простите, я вас совсем сбила с толку! — вполне здраво воскликнула женщина и явственно сосредоточилась, сведя к переносице широкие темные брови и сжав губы.

Из ее последующего рассказа я уяснила для себя следующее. Эдик, к сожалению, не был тихо прожившим свою жизнь декоративным кроликом. Он был одноклассником дочери моей посетительницы, Киры. Дети дружили с детского сада. Эдик все­гда был болезненный и играть с мальчиками в их шумные игры просто не мог. Он играл с Кирой: придумывал какие-то сложные ролевые игры и сочинял истории. Кире все это очень нравилось, она рано научилась ему подыгрывать, а если Эдика кто-то из мальчишек-забияк обижал или дразнил, могла их и стукнуть или воспитательнице (а потом и учительнице) наябедничать. Сама Кира тогда была веселой толстенькой хохотушкой с длинной косой, ей нравилось Эдика опекать, и еще она довольно быстро поняла, что их пара всем окружающим взрослым нравится — вызывает сентиментальное умиление и приязнь: ах, какие милые детки, ах, как они внимательно и нежно друг к другу относятся! А то, что сверстники их дразнили «женихом и невестой», до этого им дела не было. Эдик слабо улыбался в ответ, а Кира, наоборот, подбоченивалась, выставляла вперед плотную ножку в гольфике с помпонами и говорила вызывающе:

— Ну и да! Ну и жених и невеста! Ну и что? Вот мы вырастем и поженимся! И будем жить вместе долго и счастливо! А вот ты-то кому такой нужен?!

Родители и бабушка Эдика говорили тихо и как-то подобострастно:

— Мы так вашей Кирочке благодарны…

Насчет школы даже и вопроса не возникало. Дети пошли в ближайшую, дворовую, конечно, в один класс и сели за одну парту. Эдик считался одаренным, он умел читать, писать и в семь лет даже сочинял какие-то сложные многосерийные комиксы про группу героев-мутантов, но все понимали, что ему с его слабым здоровьем усиленную гимназическую программу просто не потянуть. А учиться на дому Эдик никогда не хотел — «я хочу вместе со всеми и с Кирой».

Кире все это льстило и нравилось. Все были по одному, а они — двое, вместе. В школе с самого начала все так и говорили: а давай позовем Эдика с Кирой; спросите у Эдика с Кирой; а что Кира и Эдик скажут по этому поводу?

Что думал и как все это воспринимал Эдик, моя посетительница не знает. Мальчик вообще при посторонних был немногословным и предпочитал слушать, наблюдать или прятаться в планшет, но когда они оставались вдвоем с Кирой, из комнаты постоянно слышался его тихий, но выразительный голос — в их паре он однозначно был интеллектуально ведущим, все время что-то рассказывал, придумывал, пересказывал прочитанное и просмотренное (сама Кира тогда читать не любила), выдвигал какие-то гипотезы и делал выводы.

Когда дружеские отношения мальчика и девочки переросли во что-то большее, никто из взрослых толком и не знает. Они всегда были вместе, все к этому привыкли…

Эдик еще в детском саду ловко расплетал и заплетал толстенную Кирину косу, им обоим это нравилось. И вот однажды (дети тогда, кажется, учились в седьмом классе) мать Киры зашла в комнату, где Кира и Эдик делали уроки, и увидела, как мальчик (юноша?) сидит, зарывшись лицом в ее каштановые, поблескивающие золотистыми искорками волосы, а на лице дочери такое блаженно-умиротворенное выражение… Мальчик тут же отпрянул и опустил взгляд, а Кира свела широкие, такие же, как у матери, брови и холодно сказала:

— Мама, выйди. И, пожалуйста, стучись, когда хочешь вой­ти.

Вечером в семье разгорелось бурное обсуждение, которое ничем, естественно, не кончилось. Ну что тут, в самом деле, можно сказать или предпринять? Чай не в средневековье живем… Некоторую черту подвел дед со стороны отца, всю жизнь проработавший мастером на заводе.

— Интересно, — задумчиво вопрошал он, — научат ли этого ушлепка в семье пользоваться кондомом?

Половину девятого класса Эдик пролежал в больнице. Кира навещала его почти каждый день, помогала заниматься. Хотя еще неизвестно, кто кому помогал. Его не стало за три недели до экзаменов. За неделю до смерти он сказал возлюбленной:

— Но ты должна их сдать, что бы со мной ни случилось.

«Очень трогательно. Надо же так зачморить детей, чтобы даже перед смертью они об этом говорили», — с раздражением подумала я.

Кира на время превратилась в зомби. Все боялись, что она провалит экзамены («Идиоты! Нашли чего бояться!» — промелькнуло у меня), но она их сдала намного лучше, чем все ожидали. Похудела на 15 килограммов, сделалась молчаливой и, к ужасу друзей и родных, стала отчетливо походить на ушедшего Эдика. В десятый класс по дополнительному конкурсу поступила в математический лицей. Сейчас учится там и собирается стать астрономом.

— Что не так? — спрашиваю я у матери. — Потеря близкого человека, друга, возлюбленного и должна была стать для девушки огромным потрясением. Она вышла из него более чем достойно, подозреваю, что Эдик прямо завещал ей что-то подобное…

— Да ни из чего она не вышла, в том-то и дело! — Мать раздраженно пристукнула кулаком по подлокотнику кресла. — Эдик ее за собой тащит. Она утверждает, что они с ним еще встретятся. Мол, он есть. И она его найдет.

— Найдет? Где? Как? Что-то вроде спиритических сеансов?

— Нет. Не знаю. Да не понимаю я ничего!

— При чем тут шизофрения? — Я вернулась к началу разговора.

— Мой двоюродный брат, сын материной сестры, Коля. Мы с ним в детстве очень дружили, играли много. А потом он становился все более странным, я уже не хотела с ним играть. Меня пытались заставить, уговорить, помню, как я кричала, что от него темным подвалом пахнет, а тетя плакала… И потом… все ужасно переживали, долго не верили в диагноз, потом лечили, а теперь Коли уже нет в живых… И этот запах. Он меня до сих пор преследует.

Некоторое время мы молчали, она вспоминая, а я — укла­дывая в единую таблицу всю полученную информацию.

— Мне надо поговорить с Кирой.

— Да, разумеется.

* * *

Против всех моих ожиданий, Кира — стройная, оживленная девушка с короткой стрижкой и хорошим макияжем.

Я вздыхаю с осторожным облегчением.

— Да, они все боятся, я понимаю, — говорит Кира. — Потому что тетин сын Николай — он с собой покончил, когда мне три года было. Но я помню, как мама плакала.

— Ты отпустила Эдика?

— Да, конечно. Я пыталась его удержать, но у меня не получилось. Значит, так и надо, таков закон. Нам надо было расстаться. Но это на время. Потому что мы потом еще встретимся, ведь мы должны были быть вместе, это всем было ясно, и мы будем, но здесь и сейчас у нас пока не получилось.

— Но как вы встретитесь?

— Я найду его во Вселенной, — просто сказала Кира и обаятельно улыбнулась.

У меня по спине пробежало несколько мурашек.

— Можешь объяснить?

— Да, конечно. Мы пока не знаем, как устроено то, что мы называем личностью, душой, «я» и прочее, так?

— Так.

— Но никто, даже ученые, не сомневался и не сомневается, что подобное существует. И вы, и я, и каждый точно знает, что он есть. А как устроена Вселенная за пределами всей этой истории с Большим взрывом, мы тоже пока не знаем. Так?

— Так.

— И вот понятно, что непознанные мы как-то в этой непознанной Вселенной существуем в разных видах. Человек, его тело — только одна из форм этого существования. Наверное, можно еще кометой быть, или кварком каким-нибудь, или чем-то вообще для нас невиданным. И Эдик где-то сейчас, конечно, есть. В каком виде, не знаю, но я его чувствую вполне существующим. Наверное, можно совсем о прошлых вещах забывать, если все тут сделал, но я почему-то уверена, что у нас еще не все, что Эдик меня не забудет и дождется. И мне потом, когда я здесь жизнь проживу, останется только найти его. И у нас все будет, что должно быть.

— И ты решила стать астрономом, чтобы?..

— Ну все равно же надо кем-то становиться. А это еще и интересно. И чтобы поточнее разобраться, да.

* * *

— Ну что вы скажете? Она больна, да? Нам надо к психиатру, чтобы не упустить, как с Колей? Но ведь шизофрения не лечится? И Кира потом не сможет учиться, в институт…

— Выслушайте меня. И постарайтесь услышать. Если тут кому и нужно полечиться, так это вам. У вас невроз. Его исток — в вашем детстве. Трагедия с Колей и тот самый запах подвала. Запахи — это вообще самый древний пласт восприятия, там самые базовые вещи кроются.

— Да, вы правы. Я тоже думала — надо мне самой к врачу сходить, а то уже невозможно. Но когда с дочерью такое, что ж о себе-то…

— Ваша дочь досрочно прошла инициацию и стала взрослым человеком. Сейчас такое редко встречается. В этом есть и свои плюсы и свои минусы, разумеется. Крепчайшая связь с Эдиком инициировала ее не слишком уж сильные сами по себе мозги, и их совместный мозговой штурм, подстегнутый любовью и неизбежной трагической разлукой, позволил им создать некую утешительную логическую систему «загробной жизни», аналогичную любой религиозной. Причем вот лично мне система Киры и Эдика очень нравится и видится такой разумно эклектичной и современной.

— Так это нормально?

— Кира «по жизни» ведет себя как нормальная?

— Да. Если не считать вот этих разговоров…

— Кто их начинает?

— Ну вообще-то мы…

— Вот. Если человек живет нормальной человеческой жизнью, но пять раз в день встает на карачки ориентированно по сторонам света и взывает к некоей сущности, которую нельзя изобразить и вообразить, что вы об этом скажете?

— Э-э-э-э…

— А если другой человек, опять же, живет как совершенно нормальный, но время от времени делает условленный жест рукой, зажигает огонь перед раскрашенной доской и просит кого-то умершего в четвертом веке послать здоровья его ребенку, тогда что?

— А! — догадалась женщина. — Про первого скажу, что он мусульманин, а про второго — что он христианин!

— Но ни про одного из них, что они шизофреники?

— Конечно нет! Да, я поняла, спасибо. И мне действительно надо самой полечиться, вот я прямо сейчас это четко поняла…

— Удачи. Не приставайте к Кире с разговорами, но если ей самой надо будет поговорить, напомните ей, что я вот тут сижу…

НЕ ТА ЛИЧНОСТЬ

Я об этом когда-то уже писала. Но слишком много родителей с этим приходит. Буквально каждый день. Касается это маленьких детей. И вот как обычно выглядят родительские жалобы (тут надо отметить, что они бывают нескольких довольно четко отграниченных друг от друга типов).

Одни родители жалуются на ребенка:

— Он должен понимать, но он не понимает. Мы ему уже проверяли и слух, и интеллект — все нормально. Мы ему все объясняем. У нас требования самые обычные, как у всех, — мы не звери какие-нибудь, но и не то чтоб у нас все позволено, как, знаете, бывает. А он вот вечно всем недоволен, вечно орет или ноет и даже может сказать: ты плохая! Или — я тебя не люблю! По каким это поводам? Да вот по самым пустяковым, в том-то и дело! Я всегда участвую в его делах, много с ним занимаюсь всякими развивающими вещами, а тут в кои-то веки отказалась играть, потому что у меня голова болит — так я ему и объяснила: видишь, у мамы болит голова, мне больно нагибаться, видишь, я вот даже таблетку выпила… А ему, похоже, все равно. Или не купили что-то, или сказали: надень это сам, ты умеешь. Я сама много по детской психологии читала и читаю, ваши вот статьи, и про теорию привязанности, и Юлию Гиппенрейтер, и всегда стараюсь с уважением относиться к его личности, но он-то вот, кажется, нас совершенно не уважает, да и вообще не ценит и не любит. И рассматривает только как «подай-принеси». Свекровь говорит: они все сейчас такие, вот в наше время… А я не знаю, конечно, у меня один ребенок. Но вот вы специалист, много детей и семей видите, скажите: это действительно вообще все дети сейчас такие или только нам такой достался?

То есть здесь получается: мы, родители, правильные и хорошие, ведем себя по отношению к нему уважительно и объяснятельно, плюс читаем специальную литературу и оттуда еще всякие мудрые и популярные в родительских кругах мысли и концепции черпаем и воплощаем, но вот ребенок нам достался какой-то некачественный, и как-то все эти наши уважения, объяснения и концепции ему впрок не идут.

Другой тип родительских жалоб выглядит так:

— Ему как будто бы всегда всего мало, и я все время испытываю чувство вины. У меня еще младшая дочка, и, наверное, я ему действительно недодаю. Вначале-то, когда один у меня был, — я только им и занималась: и играла, и разговаривала. Он у меня в два с половиной года уже все буквы знал… А потом дочка родилась, и, конечно, ей тоже надо внимание. Я старалась, чтобы он не почувствовал, что меня меньше стало, но он чувствовал и расстраивался все равно… И еще был один момент, мне до сих пор стыдно вспоминать, но, наверное, я должна вам рассказать, чтобы вы знали: я дочку еще кормила и с двумя детьми кручусь, бабушки у нас в другом городе, и тут прочитала одну вещь в мужниной почте, и подруга мне еще сказала… в общем, я решила, что муж мне изменяет. Потом это все ерундой оказалось, но тогда… у меня просто мозги плавятся, губы дрожат, ноги отнимаются, а тут он подходит и говорит так настойчиво: сделай мне вот это. Я молчу, и он начинает этой игрушкой мне и малышке (она у меня у груди была) прямо в лицо тыкать. И тут я сначала игрушку, а потом и его так отшвырнула, что он даже упал. Не ударился, нет, но заорал так, что не знаю, как я от испуга мелкую-то не уронила. Я думаю, у него с тех пор психологическая травма и неуверенность во мне. И в себе, конечно, тоже, он же личность, и на нее это влияет, я заметила, он уже начал других детей сторониться, а они его играть к себе не берут, потому что он хочет, чтобы все по его было. А я и сама, понимаете, в себе не уверена